Не цивилизация ассимилирует варвара, это варвар присваивает орудия цивилизации и, пользуясь ими, уничтожает цивилизацию.

Одной из главных проблем исторического сознания колонизованных и полуколонизованных сообществ является инфантильная модель «невинности».

Она позволяет сохранять «моральную чистоту», но лишает политической дееспособности.

Все хотят быть жертвами, никто — со-творцом катастроф.

Но история не знает коллективной терапии.

Она знает ответственность.

Украинской истории возвращает себе. субъектность, преемственность и ответственность.

А вместе с ними — и вину. Не вину жертвы, а вину субъекта, который принимал решения, ошибался, переоценивал себя и недооценивал врага.

Этот жест болезненный.

Но именно он отличает взрослую нацию от инфантильной кремлевско-чухонской.

Украинская нация предстаёт не как пассивная жертва империй, а как деятельный исторический субъект, который принимал решения, включая фатально ошибочные.

Такой подход не только восстанавливает достоинство украинской нации, но и вынуждает признать собственную со-ответственность за создание тех структур насилия, которые впоследствии обернулись против самой Украины.

Здесь уместна метафора Франкенштейна — этот монстр был не стихийным бедствием, а результатом интеллектуального и морального выбора его создателя.

В украинской исторической перспективе монстр Франкенштейна перестаёт быть публицистической фигурой и становится аналитическим инструментом.

Он не падает с неба.

Его создают через амбиции, самоуверенность, инструментальное мышление и веру в своё культурное превосходство.

Идея ассимиляции Московии не возникла внезапно в XVII веке как импровизация гетманской элиты.

Она была логическим продолжением киевского универсализма, сформированного ещё в XI–XII веках, и глубоко укоренённого в византийскую модель власти через культуру, а не через милитарную мощь.

Идея Киева как Нового Иерусалима, центра сакральной и культурной иерархии, была продуктом глубоко византийской традиции.

Её логика заключалась в следующем: культурная высшая цивилизация способна подчинить и сформировать низшую; военная слабость может компенсироваться символической и сакральной властью; варвар, вовлечённый в культуру, становится её управляемым носителем, а не противником.

Византия верила, что культурное подчинение снимает потребность в жёстком сдерживании.

Она неоднократно нейтрализовала угрозу варваров не прямым уничтожением, а включением их в символический порядок империи.

Однако византийская модель имела фатальный изъян — она переоценивала силу культуры и недооценивала автономную волю к власти.

Она проглядела момент, когда варвары перестали быть восхищёнными наследниками и стали автономными субъектами воли.

Когда появлялся субъект, заинтересованный не в наследии величия, а в собственной экспансии, культурная интеграция становилась средством самоуничтожения. Результат известен — пришли те, кто хотел не «блеска Рима», а стремился к собственной величине.

И Византия пала.

Не потому, что была слабой культурно, а потому, что подменила политический реализм культурным нарциссизмом.

Украина повторила эту ошибку. Политика византийства — стремление управлять другими через сакральность, традицию, престиж — обернулась утратой субъектности.

Культурная инструментализация другого содержит риск утраты субъектности самим создателем, который сам может превратиться в инструмент более циничной силы.

Опыт Литовско-Русского государства был позитивным прецедентом, ведь военно сильные, но культурно «отсталые» литвины были поглощены украинским (русинским) языком, правом и письмом.

Это создало иллюзию универсальности модели культурного поглощения — если она сработала один раз, то будет работать и дальше.

Польская инкорпорация Руси сломала эту схему.

Приобщённая к латинскому Западу, опираясь на развитую католическую цивилизацию,

Польша оказалась культурно более прочной.

Проблема заключалась в том, что Московия не была Литвой (Белоруссией).

Текст Карла Маркса Revelations on Russia (1856–1857), полностью вытесненный из русскоязычного канона, даёт ключ к пониманию культурной особенности Московии.

Он описал Московию как тип власти, а не как нацию или культуру.

Прежде всего, Маркс отвергает миф преемственности Московии от Руси.

Московия сформировала отдельную политическую традицию под властью Золотой Орды.

Её государственность возникла как продолжение ордынских практик, а не как эмансипация от них.

Её политика направлена прежде всего против республик (Новгород, казацкая Украина, Польша).

По Марксу Московия — не «деформация Руси» и не «отсталая версия Европы».

Это иной тип политического организма, сформированный в специфической школе монгольского рабства.

Маркс, пишущий о Московии, описывал не этнос и не культуру, а алгоритм власти, который не ломает более сильного, не бросает ему вызов, не пытается его превзойти, а использует его силу против более слабых, одновременно разъедая более сильного изнутри.

Это «макиавеллизм раба», который делает московский тип принципиально несовместимым с любой политикой культурного вовлечения.

Киевские книжники, воспитанные в универсалистской (и византийской) традиции, мыслили в категориях культурной иерархии, где более сильная культура подчиняет «более отсталого» варвара, превращая его в носителя культуры высшего порядка.

Они действовали в логике универсализма, которая сработала с Литвой.

Православное духовенство ещё с начала XIV столетия заглядывалось на Золотую Орду (а затем на её наследника Московию) как на новую имперскую силу, способную заменить упадочную Русь и приходящую в упадок Византию и стать новым центром православья.

Поэтому Киевский митрополит Максим в 1300 году переехал во Владимир-на-Клязьме, а в 1325 году митрополит Пётр перенёс свою резиденцию в Москву, где Иван Калита закладывал основы будущей Московии, обогащаясь за счёт сбора налогов (дани) для Золотой Орды.

Но ключевым для православного духовенства было даже не богатство Орды, а её политическая архитектура. Ордынская модель предполагала централизованную фискальную систему, жёсткую вертикаль вассалитета и принцип конвертации лояльности в привилегии и защиту.

После падения Киева и ослабления Константинополя церковь искала нового императора, и Орда стала де-факто её «имперской крышей», а Москва — наиболее удобным для церкви вассалом Орды.

В отличие от католического папства, которое не перенесло столицу к Франкам или Лангобардам (хотя попытки были), православные митрополиты не противостояли политической власти, а пересели поближе к ней.

Для православной иерархии это была идеальная среда, поскольку Орда не навязывала веры, но требовала налогов и порядка.

Церковь получала ярлыки, иммунитеты, защиту, а Митрополит становился посредником между ханом и князьями.

Киев, напротив, в то время находился в зоне конкуренции юрисдикций (Литва, Польша, русские князья), не имел единого центра принуждения и требовал политики, а не администрирования.

Иначе говоря, Орда предлагала православной церковной верхушке не деньги, а управляемость.

Владимир-на-Клязьме в 1300 году уже был ориентирован на Орду, имел стабильного князя — ордынского клиента и был удалён от католического Запада. Это был пробный шаг перемещения ещё не «на север», но в зону ордынского порядка.

Выбор в 1325 году Москвы как новой резиденции был политическим и стратегическим. Москва была новосозданным княжеством без древней традиции, а значит — без собственных претензий.

Она была максимально лояльной Орде, имела влиятельного и амбициозного князя Ивана Калиту, который был деверем хана Узбека и был готов инвестировать огромные средства из собранных для Орды налогов в Церковь как инструмент собственной легитимации и престижа.

Митрополит в Москве получал защиту, ресурсы и роль со-архитектора нового государства.

Это был союз двух сил без моральных ограничений — князя-данника и иерарха-администратора.

При этом иерарх сохранял титул митрополита «Киевского и всея Руси», что было одним из самых циничных и самых важных моментов.

Титул сохраняли, потому что Киев был источником легитимности, а не местом управления, потому что сакральный центр нельзя было «переписать», его можно было лишь присвоить, а отказ от Киева означал бы признать разрыв с Русью, а это привело бы к утрате мифа преемственности.

Но в Киеве и на украинских землях эти митрополиты появлялись лишь для сбора дани и вывоза святынь. Киев больше не был паствой.

Опустошали его не «московские варвары», а канонические митрополиты.

Перенесение митрополичьей резиденции не было вынужденным, не было временным, не было нейтральным.

Это был акт государствостроения, осуществлённый церковной элитой в интересах будущей Московии и под киевским именем.

Именно здесь Русь начала терять контроль над собственным наследием, и создала условия для того, чтобы её имя стало именем монстра.

Франкенштейн.

Что Франкенштейн пытается сделать то, на что другие не осмелились бы — вернуть жизнь труп.

Под трупом подразумевается россия с ее диким населением.

Продолжние статьи, про Украину, которая выше.

• Православная церковь же выбрала порядок без свободы.
  Как указывал Маркс, Московия уже имела свою цивилизационную форму и имперскую волю — не волю к культуре, не волю к преемственности, а волю к присвоению имени, символа и легитимации.
• IУкраина (Русь), пойдя на поводу у соблазнённого властью и деньгами Московии православного духовенства, совершила фатальную ошибку — она не просто «ошиблась в партнёре».
  
  Русь отдала Московии своё имя, дала сакральную генеалогию, символический капитал.Как следствие, Русь получила субъекта, который воспринимал культуру как ресурс, а не как форму самообязательства.
  
  Так Украина создала своего Франкенштейна — творение, которое не приняло этических границ своего создателя.
• Дальнейшая история — утрата субъектности, имени, голоса и, наконец, физическое уничтожение во время голодоморов и войн — является следствием стратегической ошибки.
  
  Это, возможно, самая важная формула для понимания как украинской трагедии, так и современной Европы.
  
  Ирония судьбы заключалась также в том, что основанная на православии, украинская культура оказалась внутренне беднее и слабее католических культур. Поэтому Москва вскоре отвергла влияние киевских книжников и украинских элит с их культурой (которая, кстати, именно поэтому не могла конкурировать с польской католической культурой), переориентировавшись на польские католические элиты, а затем на немецкие и французские.
  
  Что касается католической церкви, то после падения Западной Римской империи папство не интегрировалось ни в одно варварское государство, сохранило юридическую и институциональную автономию и выстроило собственную администрацию (курия, каноническое право).
• Это привело к конфликтам пап с императорами, формированию идеи ограниченной власти, появлению университетов как автономных пространств и зарождению политического плюрализма.
  I
  Католическая церковь часто проигрывала, но не становилась аппаратом одного государства.
  
  В то время православные иерархи, переехав в Орду, наслаждались отсутствием конфликта церкви с князем, сращиванием сакрального и фискального и превращением митрополита в идеолога московского империализма, автора идеологии «Москва — Третий Рим».
• Православная церковь выиграла тактически, но стратегически потеряла институциональную автономию, в конце концов превратившись в Московии в государственную функцию, где «духовенство» стало просто государственным чиновничеством.
  
  Католическая церковь часто была циничной, жёсткой и слишком политизированной.
• Но именно поэтому она не стала придатком государства.
• Византийско-русская церковь сохраняла риторику духовности, избегала открытых конфликтов с властью и искала «порядок».
• И создала самую успешную машину авторитаризма в Евразии.
  
  После Флорентийской унии 1439 года Москва окончательно поглощает и присваивает православную церковь.
• Московия отвергает унию, провозглашает себя хранителем «чистой веры» и прерывает зависимость от Константинополя.
• После падения Константинополя патриарх стал подданным султана, его вселенская роль стала формальной, в то время как центр православия стал административной единицей Османов.
• Москва же превратилась в православное государство, наследника Орды, которое имеет митрополию, претензию на украинскую (русскую) династическую преемственность и говорит языком универсализма.
  
  Константинополь сам создал Москву как своего наследника, потому что передал ей сакральный язык без системы сдержек, допустил концентрацию символов на периферии, не сформировал института защиты вселенского центра и выбрал тактическое выживание вместо стратегической субъектности.
  
  Москва, а не Киев, стала цивилизационным центром православия, потому что вакуум заполняет не тот, кто культурно глубже, а тот, кто политически автономен.
  

Next.

• Рассматривая политику Московии, Маркс описывал не отдельный эпизод, а историческую преемственность, неизменную логику действий Московии от её основателя Ивана Калиты до современной ему Российской Империи XIX столетия:
  1) демонстрация лояльности более сильному;
  2) использование его силы против более слабых;
  3) коррумпирование патрона;
  4) длительное выжидание;
  5) добивание уже обессиленной жертвы.
  
  Московия наносит смертельный удар не в виде ошеломляющего и решительного пересиливания противника, а через постепенное отравление своей жертвы.
  
  Поэтому Гетманщина не была ликвидирована сразу, а демонтирована постепенно, фрагментируясь в течение столетия.
• Политика Московии — это не политика немецкой молниеносной войны, а политика отравления и выжидания.
  
  Так охотится на добычу комодский дракон — ранив жертву, он отравляет её болезнетворными бактериями, содержащимися в его слюне и вызывающими сепсис, а также собственным ядом, который препятствует свертыванию крови (раны не заживают и продолжают сильно кровоточить) и снижает артериальное давление.
• Дракон спокойно выжидает, пока жертва постепенно слабеет от яда и инфекции.
• Это может длиться несколько часов или даже дней. Лишь когда добыча окончательно падёт, дракон приступает к еде.
  
  Именно так Московия действует в отношении Украины. В 1990-е Московия:
  1) коррумпировала украинские элиты;
  2) с помощью США лишила Украину ядерного оружия и стратегической авиации;
  3) ракетного оружия и дееспособной армии;
  4) в начале 2000-х осуществила масштабную культурную экспансию;
  5) в 2010-х привела к власти своих прямых агентов влияния и просто российских граждан (Янукович и его правительство);
  6) захватила Крым и часть Донбасса;
  7) в 2019 провела спецоперацию по замене украинского руководства на, как казалось Москве, более удобное и сговорчивое;
  8) в 2022 осуществила попытку «добить» жертву.
  
  Но просчиталась — переоценила собственные силы и недооценила Украину.
• Поэтому Москва снова вернулась к тактике истощения и выжидания, в очередной раз инструментализировав США как средство давления на Украину.
  
  После 1945 года Европа допустила похожую ошибку.

Next.

После 1945 года Европа допустила похожую ошибку, что и Русь в XVII столетии, когда передала США функцию мирового гегемона и гаранта безопасности.

Она делегировала силу, но сохранила иллюзию культурного контроля.

Это решение имело рациональные основания — истощение, травму, страх перед новой войной.

Но стратегически оно воспроизводило ту же схему инструментализации.

Европа видела в США не полноценного автономного субъекта, а функцию поставщика безопасности, менеджера глобального порядка и «силового крыла» либеральной цивилизации.

Американцам позволили накопить беспрецедентную военную, финансовую и технологическую мощь, успокаивая себя мыслью, что они останутся «нашими» — культурно, морально, идеологически.

Как и Киев по отношению к Московии, Европа переоценила силу собственного культурного магнетизма.

США, в отличие от послевоенной Европы, не утратили имперской воли.

Они не восприняли роль охранителя как служебную. Они постепенно осознали себя центром мира.

И когда интересы Европы и Америки начали расходиться, выяснилось, что монстр больше не слушается создателя, потому что создателя уже нет.

Есть лишь клиент.

А этого клиента нужно держать в покорности и не давать ему возможности вернуть субъектность.

Отношения Русь—Московия и Европа—США похожи на структурную изоморфию.

(Изоморфизм в политике — это процесс, при котором политические институты, структуры или организации становятся похожими друг на друга)

США стали идеальной мишенью для применения московского алгоритма, имея открытые элиты, культ лоббизма, сакрализацию рынка и политический плюрализм без экзистенциальных границ.

Россия, в свою очередь, является идеальным инструментом США для давления на Европу и её дестабилизации ради продажи ей «услуг безопасности» и эксплуатации европейских технологий и научных ресурсов.

Московия не воюет с США — она использует их против Украины, против Европы (как и США используют Россию против Европы), и, в конце концов, против самих США, подрывая доверие к институтам, элитам и смыслу лидерства.

Как указывал Маркс, говоря о «макиавеллизме раба» Московии, сила врага подтачивается самим фактом её использования.

Россия, действуя по своему привычному алгоритму, использовала существующую политическую конструкцию, подрывая европейские общества изнутри, коррумпируя элиты, радикализируя политические крайности и инструментализируя сами США против Европы и Украины (так же, как США инструментализирует Россию против Европы — так что здесь, скорее, можно говорить о сотрудничестве).

Как показывает Маркс, экспансия Московии всегда направлена не только на пространство, но и на форму политического бытия.

Республика — главный враг россии.

Украина — не финал, а ключ.

Балтика, Чёрное море, Скандинавия, Турция — это узлы, а не цели.

Окончательной целью России является слом европейской субъектности как таковой.

То, что произошло между Константинополем и Московией, сегодня воспроизводится между Европой и РФ, но с новым актором — Китаем, который играет роль мета-Орды.

По иронии судьбы, современный Китай тоже является своего рода Франкенштейном США.

Китай, как мета-Орда, использует Россию как военный таран против Европы, как источник сырья, как инструмент дестабилизации Запада и как расходный материал.

Сам Китай является финансовым хабом, технологическим донором, политической крышей и конечным бенефициаром российских авантюр.

В использовании России для давления на Европу интересы США и Китая совпадают, но расходятся в вопросе сохранения Москвы.

IСША заинтересованы в её спасении для давления на Европу, тогда как Китай не имеет в этом большой заинтересованности.

Его больше интересует возвращение оккупированных Россией в XIX столетии китайских территорий.

Next.

Сама же Европа увязла в самоубийственном «комплексе вины» и карго-культе мультикультурализма, поверив в собственноручно выдуманную утопию о мире без границ, войн и в своё культурное превосходство, которое обеспечит ей ассимиляцию не-европейцев и место в мире.

Так же, как Византия, а затем Русь когда-то верили, что если дать варвару культурную форму, то он цивилизуется, так Европа недавно верила (и, боюсь, продолжает верить), что если варваров (Россию, Китай, мусульманский Восток и США) интегрировать в рынок, приобщить к европейскому цивилизационному наследию, то авторитаризм растворится, империализм исчезнет как «пережиток XIX столетия», а весь мир найдёт счастье в лево-либеральной гедонистической утопии.

Европа рискует повторить судьбу Византии не потому, что слаба военно, а потому что добровольно отдаёт символическую, моральную и институциональную универсальность тем, кто не признаёт никакой ответственности за неё.

После 1945 года Европа сформировала международное право, универсальные права человека, институты (ООН, ВТО, ОБСЕ), модель «правил, а не силы».

Это своеобразный аналог вселенского христианского языка, но в секулярном варианте.

Но Европа универсализировала принципы, не обеспечив механизмов принуждения к ответственности за нарушение правил.

Правила существуют, но санкции действуют выборочно, а агрессор может пользоваться языком правил для их подрыва.

В результате не цивилизация ассимилирует варвара, а варвар ассимилирует инструменты цивилизации. Россия, Китай, США взяли цивилизационные инструменты Европы и обратили их против неё самой.

Как одолеть Франкенштейна ?

Нужно положить конец иллюзии, что участие в правилах само по себе цивилизует.

Украина больше не может позволить себе роскошь делегирования.

Нужно прекратить играться в византийство и начать мыслить в категориях силы, границ и реального врага, пока Европа всё ещё колеблется между моральной риторикой и делегированием ответственности и пытается убедить себя, что монстр «не такой уж и монстр», и что его можно умиротворить, интегрировать или купить.

С цивилизациями, воспитанными в рабстве, не работают ни мораль, ни культура, ни экономическая выгода.

Работает лишь одно — возвращение собственной субъектности.

Культура без политической воли не сдерживает власть.

А субъект, который отказывается от ответственности, неизбежно становится объектом.

Выйти из византийской ловушки означает не изменить риторику и не уточнить ценности.

Это означает изменить институциональные привычки, которые десятилетиями маскировали бегство от ответственности под видом моральности.

Европейская цивилизация оказалась в кризисе не из-за военной слабости или демографического спада как таковых, а из-за деформации собственного универсализма.

После 1945 года Европа создала нормативный порядок, основанный на праве, процедурах, институциях и моральных принципах, но постепенно отделила эти принципы от механизмов принуждения и ответственности.

В результате универсализм превратился из инструмента иерархии в идеологию симметрии, где все акторы формально равны независимо от типа их политической организации, внутренней этики и отношения к насилию.

Лево-либеральный универсализм в его современной форме является не продолжением европейской традиции, а её секуляризованной инверсией

Он сохраняет язык морали, но лишает его экзистенциальных границ.

Он провозглашает права, но демонтирует обязанности; декларирует равенство, но отказывается от моральной иерархии; апеллирует к человеческому достоинству, но отрицает легитимность политической силы как её гаранта.

Мультикультурализм в этой системе мыслится не как политика сосуществования в рамках общего правового порядка, а как отказ от ассимиляции как требования.

В результате институты открываются для акторов, которые не признают их ценности, не принимают их ограничений и воспринимают правила исключительно как ресурс для собственного манёвра.

Постколониальная вина выполняет не этическую, а парализующую функцию.

Она не направлена на анализ реальной исторической ответственности, а превращается в универсальный механизм самоограничения Европы, который запрещает ей действовать как субъекту.

Европа соглашается быть виновной априори — и именно поэтому теряет право на принуждение, выбор, иерархию и защиту собственных границ.