Не цивилизация ассимилирует варвара, это варвар присваивает орудия цивилизации и, пользуясь ими, уничтожает цивилизацию.

Одной из главных проблем исторического сознания колонизованных и полуколонизованных сообществ является инфантильная модель «невинности».

Она позволяет сохранять «моральную чистоту», но лишает политической дееспособности.

Все хотят быть жертвами, никто — со-творцом катастроф.

Но история не знает коллективной терапии.

Она знает ответственность.

Украинской истории возвращает себе. субъектность, преемственность и ответственность.

А вместе с ними — и вину. Не вину жертвы, а вину субъекта, который принимал решения, ошибался, переоценивал себя и недооценивал врага.

Этот жест болезненный.

Но именно он отличает взрослую нацию от инфантильной кремлевско-чухонской.

Украинская нация предстаёт не как пассивная жертва империй, а как деятельный исторический субъект, который принимал решения, включая фатально ошибочные.

Такой подход не только восстанавливает достоинство украинской нации, но и вынуждает признать собственную со-ответственность за создание тех структур насилия, которые впоследствии обернулись против самой Украины.

Здесь уместна метафора Франкенштейна — этот монстр был не стихийным бедствием, а результатом интеллектуального и морального выбора его создателя.

В украинской исторической перспективе монстр Франкенштейна перестаёт быть публицистической фигурой и становится аналитическим инструментом.

Он не падает с неба.

Его создают через амбиции, самоуверенность, инструментальное мышление и веру в своё культурное превосходство.

Идея ассимиляции Московии не возникла внезапно в XVII веке как импровизация гетманской элиты.

Она была логическим продолжением киевского универсализма, сформированного ещё в XI–XII веках, и глубоко укоренённого в византийскую модель власти через культуру, а не через милитарную мощь.

Идея Киева как Нового Иерусалима, центра сакральной и культурной иерархии, была продуктом глубоко византийской традиции.

Её логика заключалась в следующем: культурная высшая цивилизация способна подчинить и сформировать низшую; военная слабость может компенсироваться символической и сакральной властью; варвар, вовлечённый в культуру, становится её управляемым носителем, а не противником.

Византия верила, что культурное подчинение снимает потребность в жёстком сдерживании.

Она неоднократно нейтрализовала угрозу варваров не прямым уничтожением, а включением их в символический порядок империи.

Однако византийская модель имела фатальный изъян — она переоценивала силу культуры и недооценивала автономную волю к власти.

Она проглядела момент, когда варвары перестали быть восхищёнными наследниками и стали автономными субъектами воли.

Когда появлялся субъект, заинтересованный не в наследии величия, а в собственной экспансии, культурная интеграция становилась средством самоуничтожения. Результат известен — пришли те, кто хотел не «блеска Рима», а стремился к собственной величине.

И Византия пала.

Не потому, что была слабой культурно, а потому, что подменила политический реализм культурным нарциссизмом.

Украина повторила эту ошибку. Политика византийства — стремление управлять другими через сакральность, традицию, престиж — обернулась утратой субъектности.

Культурная инструментализация другого содержит риск утраты субъектности самим создателем, который сам может превратиться в инструмент более циничной силы.

Опыт Литовско-Русского государства был позитивным прецедентом, ведь военно сильные, но культурно «отсталые» литвины были поглощены украинским (русинским) языком, правом и письмом.

Это создало иллюзию универсальности модели культурного поглощения — если она сработала один раз, то будет работать и дальше.

Польская инкорпорация Руси сломала эту схему.

Приобщённая к латинскому Западу, опираясь на развитую католическую цивилизацию,

Польша оказалась культурно более прочной.

Проблема заключалась в том, что Московия не была Литвой (Белоруссией).

Текст Карла Маркса Revelations on Russia (1856–1857), полностью вытесненный из русскоязычного канона, даёт ключ к пониманию культурной особенности Московии.

Он описал Московию как тип власти, а не как нацию или культуру.

Прежде всего, Маркс отвергает миф преемственности Московии от Руси.

Московия сформировала отдельную политическую традицию под властью Золотой Орды.

Её государственность возникла как продолжение ордынских практик, а не как эмансипация от них.

Её политика направлена прежде всего против республик (Новгород, казацкая Украина, Польша).

По Марксу Московия — не «деформация Руси» и не «отсталая версия Европы».

Это иной тип политического организма, сформированный в специфической школе монгольского рабства.

Маркс, пишущий о Московии, описывал не этнос и не культуру, а алгоритм власти, который не ломает более сильного, не бросает ему вызов, не пытается его превзойти, а использует его силу против более слабых, одновременно разъедая более сильного изнутри.

Это «макиавеллизм раба», который делает московский тип принципиально несовместимым с любой политикой культурного вовлечения.

Киевские книжники, воспитанные в универсалистской (и византийской) традиции, мыслили в категориях культурной иерархии, где более сильная культура подчиняет «более отсталого» варвара, превращая его в носителя культуры высшего порядка.

Они действовали в логике универсализма, которая сработала с Литвой.

Православное духовенство ещё с начала XIV столетия заглядывалось на Золотую Орду (а затем на её наследника Московию) как на новую имперскую силу, способную заменить упадочную Русь и приходящую в упадок Византию и стать новым центром православья.

Поэтому Киевский митрополит Максим в 1300 году переехал во Владимир-на-Клязьме, а в 1325 году митрополит Пётр перенёс свою резиденцию в Москву, где Иван Калита закладывал основы будущей Московии, обогащаясь за счёт сбора налогов (дани) для Золотой Орды.

Но ключевым для православного духовенства было даже не богатство Орды, а её политическая архитектура. Ордынская модель предполагала централизованную фискальную систему, жёсткую вертикаль вассалитета и принцип конвертации лояльности в привилегии и защиту.

После падения Киева и ослабления Константинополя церковь искала нового императора, и Орда стала де-факто её «имперской крышей», а Москва — наиболее удобным для церкви вассалом Орды.

В отличие от католического папства, которое не перенесло столицу к Франкам или Лангобардам (хотя попытки были), православные митрополиты не противостояли политической власти, а пересели поближе к ней.

Для православной иерархии это была идеальная среда, поскольку Орда не навязывала веры, но требовала налогов и порядка.

Церковь получала ярлыки, иммунитеты, защиту, а Митрополит становился посредником между ханом и князьями.

Киев, напротив, в то время находился в зоне конкуренции юрисдикций (Литва, Польша, русские князья), не имел единого центра принуждения и требовал политики, а не администрирования.

Иначе говоря, Орда предлагала православной церковной верхушке не деньги, а управляемость.

Владимир-на-Клязьме в 1300 году уже был ориентирован на Орду, имел стабильного князя — ордынского клиента и был удалён от католического Запада. Это был пробный шаг перемещения ещё не «на север», но в зону ордынского порядка.

Выбор в 1325 году Москвы как новой резиденции был политическим и стратегическим. Москва была новосозданным княжеством без древней традиции, а значит — без собственных претензий.

Она была максимально лояльной Орде, имела влиятельного и амбициозного князя Ивана Калиту, который был деверем хана Узбека и был готов инвестировать огромные средства из собранных для Орды налогов в Церковь как инструмент собственной легитимации и престижа.

Митрополит в Москве получал защиту, ресурсы и роль со-архитектора нового государства.

Это был союз двух сил без моральных ограничений — князя-данника и иерарха-администратора.

При этом иерарх сохранял титул митрополита «Киевского и всея Руси», что было одним из самых циничных и самых важных моментов.

Титул сохраняли, потому что Киев был источником легитимности, а не местом управления, потому что сакральный центр нельзя было «переписать», его можно было лишь присвоить, а отказ от Киева означал бы признать разрыв с Русью, а это привело бы к утрате мифа преемственности.

Но в Киеве и на украинских землях эти митрополиты появлялись лишь для сбора дани и вывоза святынь. Киев больше не был паствой.

Опустошали его не «московские варвары», а канонические митрополиты.

Перенесение митрополичьей резиденции не было вынужденным, не было временным, не было нейтральным.

Это был акт государствостроения, осуществлённый церковной элитой в интересах будущей Московии и под киевским именем.

Именно здесь Русь начала терять контроль над собственным наследием, и создала условия для того, чтобы её имя стало именем монстра.